Неточные совпадения
Весь трагизм жизни происходит от столкновения
конечного и бесконечного, временного и вечного, от несоответствия между человеком, как духовным существом, и человеком, как природным существом, живущим в природном
мире.
Недовольство человека
конечным, устремленность к бесконечному есть обнаружение божественного в человеке, человеческое свидетельство о существовании Бога, а не только
мира.
Мир без Бога есть непреодолимое противоречие
конечного и бесконечного, лишен смысла и случаен.
Из общего учения Канта об антиномиях сюда имеет отношение «третье противоречие трансцендентальных идей» во второй, космологической, антиномии. Речь идет тут о
конечной причине
мира, относительно которой одновременно имеют силу следующие тезис и антитезис (Kritik der reinen Vernunft, Reclam's Ausg., 368–369 ел...
Космологическая антиномия Канта, согласно которой одинаково справедливо, а вместе и несправедливо как то, что
мир имеет
конечную причину, так и то, что он ее иметь не может, довольно точно описывает интуицию тварности.
Другими словами, Бог как Абсолютное совершенно свободен от
мира, или «премирен», им ни в какой степени не обусловливается и в нем не нуждается [Отношение между тварью и Абсолютным может быть помощью математического символа бесконечности оо выражено так: оо + любая
конечная величина или тварь = оо, следовательно, тварь для бесконечности, в сравнении с бесконечностью = 0, оставаясь для себя величиной.
Но ложь классицизма как известного духовного типа лежит в допущении возможности имманентного совершенства в
конечном, в условиях этого
мира.
Этот «объективный»
мир, эта «объективная» жизнь и есть погребение в
конечном.
Речь всегда шла о каком-то
конечном совершенном состоянии, которое должно прийти на смену злому, несправедливому, рабьему
миру.
Видишь ли, в чем дело, если внешний
мир движется одной бессознательной волей, получившей свое
конечное выражение в ритме и числе, то неизмеримо обширнейший внутренний
мир основан тоже на гармоническом начале, но гораздо более тонком, ускользающем от меры и числа, — это начало духовной субстанции.
Только в свете религиозного сознания видна двойственность исторических судеб человечества, видно грядущее в
мире разделение на
конечное добро и
конечное зло, виден трагический и трансцендентный конец истории, а не благополучный и имманентный.
Термином «явление» «обозначается некоторое своеобразное отношение
мира конечных вещей не к познающему субъекту, а к абсолютному».
Страх эсхатологический, связанный с
конечной судьбой человека и
мира, есть корыстная и обыденная подмена священного ужаса, бескорыстного и трансцендентного.
Этика закона есть этика
конечного, для нее
мир есть замкнутый порядок, из которого никуда нельзя прорваться.
Эта идея ада есть, конечно, насквозь человеческая, а не Божья идея, и она представляет себе
конечное завершение мировой жизни не «по ту сторону добра и зла» нашего греховного
мира, а по сю сторону.
— Ну, походите в тамошний университет на лекции естественных наук и вслушайтесь внимательно, какие гигантские успехи делают науки этого рода!.. А когда ум человека столь занялся предметами
мира материального, что стремится даже как бы одухотворить этот
мир и в самой материи найти
конечную причину, так тут всем религиям и отвлеченным философиям не поздоровится, по пословице: «Когда Ванька поет, так уж Машка молчи!»
Романтизм в своих исканиях есть борьба за освобождение субъекта, освобождение человека от власти закованности в
конечных формах объективированного
мира, от власти интеллектуализма, приковывающего к ложной идее объективного бытия, к общему.
Совершенство не достигается в объективированном
мире, в
конечном.
В
мире объективированном любят лишь
конечное, не выносят бесконечного.
До
конечной победы над злом, до преображения этого
мира в новую землю и новое небо дух воинственный не может и не должен быть истреблен в сердце человеческом.
Греки ставили
конечное выше бесконечного, потому что им более открывался объективный дух, чем субъективный дух, открывался дух-космос и дух —
мир идей.
Она поняла, сознала, развила истину разума как предлежащей действительности; она освободила мысль
мира из события
мира, освободила все сущее от случайности, распустила все твердое и неподвижное, прозрачным сделала темное, свет внесла в мрак, раскрыла вечное во временном, бесконечное в
конечном и признала их необходимое сосуществование; наконец, она разрушила китайскую стену, делившую безусловное, истину от человека, и на развалинах ее водрузила знамя самозаконности разума.
Мысли о бесцельности жизни, о ничтожестве и бренности видимого
мира, соломоновская «суета сует» составляли и составляют до сих пор высшую и
конечную ступень в области человеческого мышления.
В чем же состоит этот бесспорный этический авторитет избраннейшего учителя в
мире и жизни? Гервинус посвящает этому разъяснению
конечную главу второго тома, около пятидесяти страниц.
Право, если бы не было свободной и гордой Англии, «этого алмаза, оправленного в серебро морей», как называет ее Шекспир, если б Швейцария, как Петр, убоявшись кесаря, отреклась от своего начала, если б Пиэмонт, эта уцелевшая ветка Италии, это последнее убежище свободы, загнанной за Альпы и не перешедшей Апеннины, если б и они увлеклись примером соседей, если б и эти три страны заразились мертвящим духом, веющим из Парижа и Вены, — можно было бы подумать, что консерваторам уже удалось довести старый
мир до
конечного разложения, что во Франции и Германии уже наступили времена варварства.